Екатерина:
Суть мирной жизни… В начале войны мы ходили по улицам, и мы смотрели на кафе, где сидят немцы. И пьют пиво, вино, веселятся. И вот для нас это был такой диссонанс, потому что мы жили в той стране в голове. Телом мы были здесь, и мы видели: да, вот она… наверное, первый раз в жизни ты смотришь на людей, и ты понимаешь, что вот она, мирная жизнь. А вот в какой-то другой стране, в твоей, происходит... Твоя страна творит что-то такое страшное с другой страной. Там тоже так же сидели люди в кафе, и это за секунду там может всё измениться. И да, вот это, наверное, вот этот образ людей, сидящих в кафе, на улице, солнце светит, они сидят, улыбаются. Вот это, наверное, это главное представление, одно из главных представлений о мирной жизни, это если так быстро сказать, не сильно вдумываясь, потому что сейчас сложно что-то ещё такое придумать. Да, наверное, по тому, каким это было для нас диссонансом, что вот есть люди, которые вот сейчас в эту минуту просто сидят и наслаждаются. А ты знаешь людей, которые сейчас, в эту минуту у них всё, у них жизнь рушится, и вот как бы ты между этим всем, ты это понимаешь, и ты это чувствуешь. И, наверное, вот эти люди, сидящие в кафе, это было просто воплощение мира.

В целом мир для меня сейчас — что-то временное, что может происходить в отдельно взятой стране в конкретное время. Это не то, что в какой-то момент будет во всем мире, по всей земле. Это вещь, которая может измениться за одну минуту, это что-то, к чему все стремятся, и к чему никто никогда не придёт. Вот. Потому что всегда, потому что человечество как бы… Идеалисты говорят о мире, но это одурачивание себя и всех. Если посмотреть на всю цивилизацию, мирных дней было, не знаю, в разы, не знаю, на сколько там порядков меньше, чем войны. И это идеал, недостижимый идеал. Вот. Тем более сейчас, учитывая всё, что происходит вокруг, и Ближний Восток, и всё, и как бы постепенно всё-всё-всё-всё воспламеняется. Это идеал, который никогда не будет достигнут.

Жила ли я когда-то в мире? Это настолько относительное понятие. Да, допустим, в моем детстве я жила в мире, но при этом был Афганистан.

И я жила в Советском Союзе, „мирная страна“, но она была мирной, потому что я была маленькой, я не знала, что, допустим, происходит в Афганистане.

А те, кого послали в Афганистан, для них это было совершенно не мирное время. Потом была Чечня, — ну, что касается России, допустим, да? Потом была Чечня. Опять, в зависимости от того, что ты читаешь, смотришь, ты прекрасно в мирной жизни живёшь, а в соседней республике бомбят Грозный. Потом было ещё что-то, ещё что-то. Потом 15–16 год, ты здесь прекрасно живёшь в Германии, но там есть Сирия. Опять, как к этому относиться? Кто-то может сказать: „я 40 лет прожил в мире“, а кто-то может сказать — какой мир? Посмотрите туда, туда и туда. И это все очень субъективное понятие.