Раиса:
Ну, на мою семью мои контакты с украинцами никак не могут повлиять, потому что моя семья вся придерживается тех же принципов, наверное, что и я. У нас с мужем нету никаких разногласий ни в политическом, ни в каком смысле. Плюс еще мы изнутри знаем эту ситуацию украинскую, потому что он все-таки родился и вырос там. Вот у него есть проблемы в отношениях с родителями, потому что они занимают пророссийскую позицию. Вот с ними общаться ну очень сложно. Очень сложно. Вот. А например, с моей мамой, которая в России, нет, это абсолютно никаких проблем. Другое дело, что в разговорах с мамой я не буду про это особенно рассказывать в целях её безопасности. Есть же далеко не всё, что мы можем прямо говорить. Ну, то есть, как мы жили в Советском Союзе в этом, так мы и живем. Есть вещи, которые просто я не буду ей говорить... Тем более, что моя мама была всегда, как бы, более даже ярко оппозиционно настроена по отношению к Путину и к диктатуре, чем я. В этом смысле всегда мы с ней совпадали.

Для нее это вообще не было бы вопросом, что я здесь общаюсь с украинцами. То есть, ну как?

Она, например, общается с нашими родственниками, с родителями мужа моего, которые находятся в оккупированной части Украины. Она им звонит, и они ей, хотя они занимают абсолютно разные позиции.

Просто она хочет узнать, как они себя чувствуют. Потому что то, как они себя чувствуют… А им всем троим по 85 лет. Мама и папа моего мужа и моя мама. Мой отец уже очень много лет назад умер. И они все очень пожилые люди. И вопросы того, как они себя чувствуют, как они выживают, насколько у них вообще хватает на всё сил, гораздо для них важнее, чем какую позицию они занимают по отношению к Путину. Сочувствие, желание добра, здоровья — это важнее для людей. И мама о них переживает, мне кажется, больше, чем мы. Каждый раз она мне говорит… При том, что они там абсолютно воинствующих таких убеждений за Путина. И мама каждый раз мне говорит: как мне их жаль. Как мне их жаль. А вы не дозвонились до них? А я дозвонилась.