Лев рассказывает о людях, которые, несмотря на близость и доверие, внезапно оказываются по разные стороны: война проникает даже в дружеские и семейные круги.
Лев:
Сейчас вот что происходит с моими друзьями, которые из Украины, тоже, как и я, из артистической среды: они подвергаются очень сильному тоже хейту внутри страны. Из Украины настолько идет как бы кэнселинг, и многие украинцы сталкиваются с этим кэнселингом внутри своего сообщества, если они работают вместе с россиянами, — пусть это даже „хорошие русские“ или какие угодно — уехавшие, давно уехавшие, — это не важно. Это очень жёстко, там тоже претерпеваются очень сильные, не самые позитивные вещи, то есть, война — это не только бомбы, это… она проникает во внутреннее, вот эта ненависть, боль, всё. Я понимаю причину этого, но понимаю ещё, насколько это как бы путь от… От мира. И много людей, друзей моих, они… Или кого-то из них хейтнули, или они перестали работать совсем с россиянами, или вернулись в Украину и вот поддерживают отношения только в инстаграме. То есть от меня никто не отписался, со всеми моими украинскими друзьями и родственниками, с которыми я был в контакте, я в контакте до сих пор, но не близко, то есть мы не переписываемся.
Ну, во-первых, я понимаю их усталость и их мир, и мы разговариваем иногда о том, что мы когда-то увидимся, и мы бы хотели увидеться, ну, наверное, где-то здесь.
Я бы мечтал приехать сейчас в Украину, я бы хотел, но понимаю, что в будущем, в обозримом будущем это невозможно. И там, где я сталкиваюсь, я, конечно, очень деликатно и тонко сонастраиваюсь, настолько у всех очень разные позиции, у всех разный взгляд на эту ситуацию.
У моих друзей, с которыми мы встретили войну, которые уехали почти сразу же с тремя детьми в никуда, в Румынию, в Грецию, и только потом оказались здесь, три разных ребёнка, три разных возраста: в детском саду, первый класс и третий класс. И у всех так или иначе есть в группе украинец какой-нибудь, ну, и дети — один язык, они очень быстро сближаются. И как родители на это реагируют: одни родители, там, из киевской интеллигенции, никак не реагируют, то есть они дают детям общаться. В каком-то другом возрасте другие родители-украинцы — запрещают и говорят, что типа нет, нельзя. И дети тайно встречаются, дети дружат. Эти мои друзья встретились как-то вот с нами, мы гуляли вместе, и мальчик говорит: о, это там Петя, ой, только т-с-с. И они проходят мимо, и они как бы не замечают друг друга, чтобы его родители не знали, что он дружит с ним. А вот у кого-то родители… Например, пришла в гости к ним девочка, они играют в школе, и родители не хотели переходить даже за порог, даже подождать, никак.
Контекст
Льву 35 лет. Он родился на Дальнем Востоке России и с 2022 года живёт в Германии. Его жизнь задолго до начала войны была связана с немецкой культурной сценой. Одновременно у него есть тесные семейные связи с Украиной: его отец родом оттуда, по материнской линии у него также есть украинские корни, а часть детства он провёл в Украине. Поэтому начало войны стало для него не только политическим, но и биографическим переломом, из-за которого украинская часть его идентичности стала ощущаться им гораздо сильнее.
Лев рассказывает о том, как война влияет на дружбу, художественное сотрудничество и даже на отношения детей. При этом зачастую на переднем плане оказываются не личные взгляды конкретных людей, а восприятие человека как русского или связанного с Россией. Этот фрагмент показывает болезненный предел толерантности: различия больше невозможно стерпеть, а отношения оказываются под подозрением, разрушаются, или их приходится скрывать. Одновременно Лев относится к этому процессу с пониманием. Он видит в происходящем не только отвержение, но и последствия опустошённости, боли и пережитого опыта войны. Он сохраняет надежду, что однажды снова станут возможными встречи и доверие.