Марина: 
Я шла по улице, я ехала домой. И на остановке стояла женщина с двумя детьми и очень большим количеством вещей. Это, мне кажется, было даже полгода назад примерно. И она стояла, плакала. Я к ней подошла, спросила, что случилось. Она говорит, что „я сейчас… автобус из Украины. Мне сказали, что где-то здесь Тегель, где-то здесь лагерь для беженцев. Я не знаю, как туда добраться. Я вообще не знаю, что делать“. Я ее повезла сдавать.

Там оказалось много всяких проблем с детьми, с прививками, с приёмом. И я старалась отстаивать её интерес. Просто она одна с двумя детьми. Ей собираются прямо сейчас колоть прививку, при том, что у неё эта прививка есть, но у неё сейчас нет с собой документа. И она понимает, и я понимаю, что вечером у неё поднимется высокая температура, а дети маленькие. И она говорит, давайте я сейчас найду кого-то, кто с детьми посидит, и потом я сделаю. Ну, в общем, я понимаю правила системы, но я считаю, что система… должны быть люди, которые заставляют систему делать исключение, если это логически необходимо. И вот я там с ними боролась.

Я в какой-то момент пошла договариваться с девушкой, которая явно была очень агрессивно настроена ко всему русскоязычному.

Я с ней говорила по-немецки, но она, прямо по лицу было видно, что она очень сильно неприятные ощущения от меня испытывает.

Но в итоге, я там провела почти целый день, потому что там было много беготни. И в итоге мы с ней столько раз пересекались и что-то договаривались, и она видела, что я стараюсь помочь незнакомым людям, и она даже в конце этого дня перешла со мной на русский и сказала — ладно, давайте, чтобы никто не слышал. И в итоге мы обменялись телефонами, и все было о‘кей. Но людям... мне кажется, что люди настолько привыкли видеть большое количество неадеквата, если так можно сказать, что им сложно поверить, что бывает по-другому.