Жанна рассказывает о толерантности, открытости и чётких границах. Для неё взаимопонимание начинается там, где люди готовы слушать друг друга и воспринимать чужой опыт всерьёз.
Жанна:
Конечно, в повседневной жизни сталкиваешься с разными людьми. Приходишь куда-нибудь, говоришь с ними по-немецки, но понимаешь по внешности, что они могут иметь какое-то отношение к России или, например, к Беларуси. Это может быть официантка в ресторане, сотрудница на маникюре или педикюре. Но у меня с этим вообще нет никаких проблем. И у меня совершенно нет проблем с людьми, которые реально плохо говорят по-немецки или не хотят на нём говорить. В конце концов, мы все люди: кто-то может быстро выучить язык, как я — мне просто повезло, а другим это даётся тяжело. И это не только русские — это и турки, и люди самого разного происхождения, и украинцы тоже. Сколько украинок и украинцев, которые, как и я, уже три года ходят здесь на языковые курсы, но всё равно не могут сдать уровень A2, потому что язык даётся им очень трудно. Но бывают и ситуации, когда я избегаю контакта.
Есть люди, по которым я вижу, что они агрессивны, или о которых знаю, что они поддерживают политику Путина. Это пробуждает и во мне определённую агрессию, но я не хочу её проявлять.
Для меня это просто не стоит того — стоять с кем-то на улице или в булочной и спорить о войне, делая покупки. Нет, это ниже моего достоинства. Людей, которые видят, что происходит в мире, и всё равно остаются при своём мнении, уже не переубедить. И мои усилия тут не нужны.
Но есть и люди, которые готовы к разговору. У моей дочери в школе была одна пара родителей, оба они из России, работают в сфере IT. Они знали, что я из Украины. И в начале войны они были, так сказать, в растерянности — ну конечно, им это казалось ужасным, но они при этом говорили: „Ну, у Путина ведь тоже есть свои причины“. Но они были готовы разговаривать. Они несколько раз сами ко мне подходили. Я сказала им: „Знаете что, я вас просто возьму с собой один раз“. И я взяла их с собой в большой центр размещения беженцев в центре города. И они увидели, что это вообще значит, что там вообще происходит. А там были не украиноязычные беженцы. Это были всё люди с юга и востока Украины, а также из Харькова, с севера — из города, который был разрушен бомбёжками сильнее всех после Мариуполя. Они поговорили с этими людьми — и после этого мне больше не нужно было их ни в чём убеждать. Но они были готовы слушать и понимать. С такими людьми я тоже могу спокойно разговаривать. Но если кто-то до сих пор смотрит российское телевидение и выдаёт мне какие-то путинские лозунги — тогда я не собираюсь прилагать никаких усилий.
Контекст
Жанне 44 года. Она родом с юга Украины и уже более двадцати лет живёт в Германии. С начала войны она активно помогает украинским беженцам и ежедневно сталкивается с последствиями войны — опытом вынужденного переселения, утрат и пережитой травмы.
В интервью Жанна описывает форму толерантности, которая предполагает чёткие границы. Она избегает людей, которые оправдывают войну или не готовы слушать других. При этом она не отвергает ни русский язык, ни русскоязычных людей в целом. Напротив, она открыта к общению с теми, кто готов воспринимать опыт других всерьёз и подвергать сомнению собственные взгляды. Этот фрагмент показывает, что для Жанны толерантность не означает принятие любого мнения, а скорее способность выдерживать различия и продолжать диалог там, где взаимопонимание всё ещё возможно.