Для Геннадия история его семьи поднимает фундаментальный вопрос: чем, собственно, можно гордиться?
Геннадий:
Нам интересно, как прибывшим сюда, как это получается… Вот у Германии была отдельная история, ее демилитаризировали. И гордость за Германию, я так понимаю, и служба в Бундесвере, — это, ну, типа, not good. И общество не патриотично, потому что оно не мыслит милитаристски.
Моя жена рассказывала, когда однажды в её присутствии спросили, кто патриот, кто любит свою родину? Украинцы подняли руки, немцы сидят молчат. То есть, может быть, и к лучшему? Зачем любить родину, что такое любить родину? Это вообще очень стрёмная штука. А еще и гордиться, это ведь вообще какая-то тема космическая, чем ты там будешь гордиться?
Вот у меня дедушка воевал во Второй мировой войне, и вроде бы у меня сразу подсоединение, что он пошел молодым, там была битва, значит, его ранили, он моряк, выжил, вернулся. А я-то какое к этому отношение имею? Это как мне гордиться Юлием Цезарем, в принципе. Или после войны у меня дома, в России, стояло фортепиано. Фортепиано. Оно австрийское, но куплено в Херродсе, в лондонском магазине Херродс. А потом я понял, откуда это фортепиано. Оно отсюда. Что такое трофей? Это мародёрство.
То же самое про войну, как она травматизирует — и как ты уцелеваешь? Наверное, я, может быть, так в эту тему вцепился, потому что я...
Мы думали, что нашим поведением, а мы ходили на демонстрации в России в 2014–2015 году в вышиванках.
Там много людей выходило в России, когда вот случился Крым, и это было ещё можно. Мы думали, мы своим примером — она украинка, я россиянин, мы можем такими „голубями мира“ быть. Мы проиграли. Как, я думаю, совместный брак какого-нибудь там, я не знаю, иранца и израильтянки, может быть, я не знаю, я думаю, есть такие. Ну, с точки зрения тирании ты проиграешь. То есть ты можешь пробовать. Ну, в нашем случае, мы проиграли. Это не случилось.
Я вижу тоже, что любовь дает ресурс человечности. То есть человеческие проявления, касания, разговор. И тысячи вот этих человеческих проявлений противопоставляют себя… потому что антонимом человечности, гуманистичности, да, человечности, является ненависть. Это антоним. Я не мог подобрать его. Ненависть является антонимом. А война питается ненавистью, испытываемой обеими сейчас странами.
Контекст
Геннадию 50 лет. Он родился на Урале и много лет был предпринимателем и культурным менеджером в сфере российских культурных проектов. С 2022 года он живёт в Германии вместе со своей украинской женой и их общим сыном. Решение уехать было принято после того, как российская агрессивная война против Украины стала все более обострять противоречия между его жизнью в России и происхождением его семьи.
В интервью Геннадий размышляет о следах войны и о том, как сохраняется историческая память. Он сравнивает немецкую культуру памяти с теми формами патриотизма и военного исторического нарратива, с которыми он был знаком в России. Важную роль здесь играет история его семьи: его дед участвовал во Второй мировой войне. В то же время Геннадий сталкивается с тем, что история войны состоит не только из самопожертвования и героизма, но также из насилия, мародёрства и вытеснения неудобных фактов из памяти.
Этот фрагмент показывает, как историческая память может поколебать привычные представления. Патриотизм здесь предстает не как нечто само собой разумеющееся, а как то, что требует осмысления и критического взгляда — так же, как и истории, которые люди рассказывают о своём происхождении, своей стране и своём прошлом.